You are here: Экспедиции МПО BEUCHAT EXPLORERS На самом большом озере

На самом большом озере

DSC_4235
На фоне оловянно-серого скалистого берега, прижатые угрюмыми грузными тучами к каменному «языку», суетятся две фигуры в ярких спасжилетах. Берем курс в их сторону. Тяжелый «Прогресс», утробно кряхтя, давя пузырящуюся волну, поворачивает к берегу. Один из мужчин на берегу оборачивается в нашу сторону и замирает. А через секунду, что-то разглядев, крестится широким медленным крестом… Приближаемся к берегу.

— А ты знаешь, брат, я был почти уверен, что мы уже не встретимся.

Мой седой, огромный бородатый друг, много повидавший на своем веку, берет меня в охапку.

— Мы все живы, и для меня эта поездка уже состоялась!

— Ну, тогда с днюхой, дружище!

Лучше лаптем воду черпать у себя, в родной сторонке, чем в стране чужой, далекой, мед — ​сосудом драгоценным.

(«Калевала»)


Второй час кряду мы утюжим просторы «внутреннего моря». Мы на Ладоге, самом большом озере Европы.

«Вдруг налетела буря грозная, расходилось, расшумелось синее море, волной корабли бьет, ветром паруса рвет, словно ветки, мачты гнет», — ​так в былине «Садко в подводном царстве» описывается изменчивый нрав Ладоги, издавна называемой местными морем. Случилось все это именно здесь. Тогда, если помните, богатому новгородскому купцу пришлось приготовить себя в жертву, чтобы спасти экипаж своих лодей. Помолившись Богу, кинул он в волны свой древнерусский серфборд, прыгнул на него резвыми ноженьками и отправился к Водянику, прихватив зачем-то гусли яровчатые. И ведь знал, парень, что делал! Садко в целом неплохо провел время у Водяника. Устраивал там дискотеки и вообще пришелся явно ко двору. Познакомился с девушкой-рекой Волховой, обещал даже жениться. Но… Сыро, холодно, темно. Да и законная супруга дома дожидается. В общем, легко отделался.
SADKO-12-13-14 

Уже первый час пребывания на Ладоге убедил нас в том, что относиться к этому водоему надо серьезно. В разные времена сотни, а то и тысячи судов и суденышек были разбиты тяжелой волной о скалистые берега и невидимые луды (каменистые отмели) Ладожского озера. Внезапное и стремительное изменение настроения от штиля к буре породило множество легенд и преданий, которыми, словно разноцветными северными мхами, обросла история этого края. Люди, склонные к мистике, воспринимали море-озеро как средоточие духов с тяжелым характером. И именно они — ​души нераскаявшихся грешников — ​временами устраивают свистопляску в 7 баллов с «барашками», не подпуская к подводным сокровищам плывущих живущих.

По преданию, если им отказывали в выкупе, духи заклинаниями призывали ветер. Они выли на разные голоса, и поднимался ужасный шторм, унося суденышки на дно, а утонувшие становились слугами подземного царства. Безрассудные смельчаки пытались заполучить эти богатства, но ни один не вернулся. Ладожское озеро не отдает свои жертвы. Некоторые имена сохранились для истории: Альбрехт Тиле, Кнут Поссе, Симеон Свибла, капитан Сигвард.

Историческая справка 0_a1db6_87c2cc0b_orig1

«Географические названия Приладожья разновременны и разноязычны, они свидетельствуют о сложной истории заселения этого края, его пестром этническом составе.

На территории Карелии издавна мирно уживались и первые из известных жителей этого края — ​саамы, лопари и постепенно оттеснившие их к северу, на Кольский полуостров, прибалто-финны (предки современных карел, вепсов, финнов). С X века бок о бок с ними стали селиться русские.

Через Ладожское озеро из Скандинавии через Восточную Европу в Византию с IX века проходил водный путь «Из варяг в греки». В VIII веке на реке Волхов неподалеку от впадения в Ладожское озеро был основан город Ладога, не позднее XII века на северо-западном берегу возник город Корела, в 1323 году у истоков Невы — ​крепость Орешек. В конце XIV века на Валаамских островах возник Валаамский монастырь.

Как известно, Северо-Западное Приладожье являлось местом обитания карелов и входило в состав новгородских земель. Проживая на порубежной земле, карелы оказались втянутыми в многовековую борьбу между Швецией, немецкими орденами и Новгородом. Не единожды на протяжении XII — ​XVII веков их селения подвергались разрушению, а сами они погибали в жестокой борьбе с иноземцами или были вынуждены покидать свои родные места и переселяться вглубь России.

Когда Карельский уезд (Карела — ​ныне Приозерск) находился под властью шведов, здесь проводилось насильственное обращение православных карел в лютеранство. В ответ на усиление иноземного феодального, национального и религиозного угнетения местное население Приладожья предприняло массовый уход на новые земли Русского государства. Опустевшую территорию, в свою очередь, осваивало финское крестьянство.

Освобождение Приладожью от шведского владычества принесла победа России под руководством Петра I в Северной войне в 1721 году. С момента признания независимости Финляндии Советским правительством (31 декабря 1917 года) Северо-Западное Приладожье являлось собственностью Финляндии вплоть до 1940 года, когда по мирному договору (после военных действий 1939–1940 гг.) между Финляндией и Советским Союзом большая часть этих земель была включена в состав Карелии, правда, ненадолго. Началась Великая Отечественная война, и в 1941 году эта территория оказалась вновь оккупированной немецкими и финскими вой­сками.

В юго-западной части озера с сентября 1941 года по март 1943 года действовала Дорога жизни, связывавшая находящийся в блокаде город Ленинград с остальной территорией страны.

Лишь в 1944 году, в результате полной капитуляции Финляндии во второй мировой войне, многострадальная приладожская земля окончательно стала советской, а впоследствии и российской территорией.

 

О последнем из них, капитане Сигварде, ходят легенды, что корабль-призрак, наподобие Летучего Голландца, под его командованием до сих пор бороздит волны озера, ища новые жертвы. Водяные духи сами притягивали неустойчивые души искателей богатства, но никому не отдавали свои клады. А нам чужого не надо. Мы бескорыстные путешественники в «земли незнаемые». Вся наша корысть в пище для глаз и для души, в снискании покоя и воли, которые, как известно, и являются составляющими такой сложной вещи, как счастье.

Ладога, точнее шхеры (изрезанная береговая линия с островами) очаровала меня еще в прошлом веке, когда в течение 8 дней, на шести тяжелых весельных лодках, мы шли по бухтам, заливам, протокам, преодолев путь без малого в 80 верст. Время от времени во сне всплывали эти скалы и острова, бесконечные зори и ласковый шепот волн… С тех пор не оставляло желание приехать сюда с семьей, разделить с близкими свою радость от общения с этим краем.DSC_3810

Поездка наша планировалась давно, но все время была на грани срыва. До последнего дня полной уверенности в том, что мы поедем, не было. Однако ранним июльским утром мы отправились в свои северные свояси. «Дастер» и «Терракан» «начинены» тремя взрослыми мужиками, юношей, женой и двумя девочками-подростками. «Приправлены» пятиместной ПВХ-надувнухой с 20-сильным мотором, снарягой на двоих подвохов и всем необходимым туристским и рыболовным скарбом. Сын Никита и Иваныч заняли место в машине Бориса. Мои девчонки, стало быть, со мной.

Планы этой поездки были многообразными и обещающими, но в целом, конечно, невыполнимыми. Надежда была на то, что хоть что-то из этого прекрасного набора удастся посетить — ​Валаам, Кижи, возможно, Соловки, если выдвинемся к северным морям. А там и до Кольского и Рыбачьего рукой подать. Ездят же люди! Но это в прожектах, которые предстояло корректировать всю дорогу. Первая ночевка намечалась в Лодейном Поле.

Что сказать про дорогу? 850 км бесконечного дождя. Платный отрезок в более чем 40 км позволяет легко миновать исторически проблемный в плане быстрого преодоления Вышний Волочок. Мы этим воспользовались за 200 руб. с машины. Больше ничего не помню.

Часам к 4–5 пополудни оказались в Лодейном Поле, неподалеку от которого и собирались разбить палатки и заночевать в тишине и покое, чтобы завтра, сделав еще 200 с хвостиком, оказаться в Хийденсельге, там и рассчитывали стать на воду. Но ночевка с детьми в палатках при непрекращающемся густейшем дожде и на земле, напоминающей неотжатую губку, была немыслима, поэтому, полагаясь на покровительство удивительного русского святого, отправились в Свято-Троицкий, Александра Свирского, монастырь. В гостинице обители нашли мы стол, кров и отдохновение уставшему телу.

Александр Свирский — ​русский подвижник 15–16 веков, основатель монастыря в глухих северных землях, неутомимый молитвенник, труженик и постник. Ему единственному из русских святых явилась Святая Троица. Но самое удивительное материальное свидетельство Чуда, прикосновение к которому доступно любому из нас, — ​это мощи святого. На утренней службе подходим поклониться к раке с телом аввы Александра. Ступни и левая кисть руки, лежащая на груди, обнажены. Они совсем живые. В цвете и объеме… 500 лет в сырых болотистых краях тело сохраняет цвет и объем. Его структура белая и пористая. Никакими способами бальзамирования этого достичь невозможно. Каждое утро стеклянную крышку раки открывают, и оттуда раздается запах мира, на который часто слетаются пчелы. При обсуждении со специалистами (гистологами, патологоанатомами) выяснилось, что они оценивают это как неординарное явление. Можно сказать, что состояние плоти прп. Александра — ​его святых мощей — ​находится вне известных закономерностей развития и дегенерации (распада) тканей человеческого организма.
DSC_4032 

Монастырь основан на берегу чистого озера. Покой и умиротворение — ​необыкновенные. Внизу причал, лодочка весельная качается. Опершись на перила ограждения, любуемся на шатер лесного скита на том берегу. Слышим: «Подержите, пожалуйста!» Оборачиваемся. Стоит монашек, светлый-светлый, с длиннющей широкой русой бородой, улыбается глазами. Протягивает иконку. Открыл калитку ключом. Приглядываюсь. Пацан совсем, худющий, длинный, лет 25 или того меньше. «И на лодочке, туда?» — ​спрашиваю. — «На лодочке!» — ​отвечает. А сам вот-вот рассмеется чему-то. Удивительные они все-таки! Иные. Иноки.

И снова в путь. Дорога становится уже и хуже, закручиваясь в спираль прибрежного серпантина. Асфальт местами отсутствует. Вообще по этому «обводному» шоссе северного Приладожья до самого Приозерска надо ехать предельно осторожно, соблюдая предписанный скоростной режим, иначе легко можно кувыркнуться или вылететь на встречку. Затяжные крутые повороты, ложбины и горки такие, что дух захватывает. Отвлекаться на красоты очень опасно. А посмотреть есть на что!
P7282496 

Останавливаемся и выходим на обширный, километра в два, песчаный пляж тихого залива. Песок кажется настолько чистым, что хоть на язык клади. Вода — ​стекло. Но глазу подвоха зацепиться не за что: ни травки, ни коряжки. Стоят редкие палатки в кустах. Уже позже от своих новых знакомых мы узнаем, что именно этот залив нынче и стал тем самым «дальним кордоном», на который ушла «вся рыба». А может, и они ошиблись?

Пересекаем высокие мосты через порожистые речки. Все чаще встречаются карело-финские названия населенных пунктов, со всевозможными «саари» (остров), «ярви» (озеро), «сало» (бор), «сельга» (плес, озеро, сенокосное угодье), «йоки» (река), «салми» (пролив).

Наконец мы на месте, в поселке Хийденсельга, где нас встречает Саша — ​тридцатилетний парень, наш проводник. Родился и вырос он здесь, приехал в родные места из Петрозаводска, где работает энергетиком. Каждый свой отпуск с семьей проводит здесь. Переносим свой груз в его лодку. Тем временем Борис с напарником готовят свою. Поселок находится в устье речки Янис, впадающей в «море». Весь берег занят лодочными дощатыми «гаражами».
DSC_4033 

Сашин «Прогресс» слегка перегружен, мы вшестером, украшенные оранжевыми спасжилетами (которые специально для этой поездки приобретались дома), едва размещаемся. Теперь больше часа нам пилить по неспокойной воде до намеченной точки острова Карпансаари. Борин мотор раза в два мощнее Сашиного. Договорившись, что они догонят нас на полпути у маяка, чтобы не терять времени, выдвигаемся в путь.

— Сань, похоже, уровень прилично упал, судя по «ватерлинии» на камнях.

— Точно. Уже с год, наверное. Это такой перелом в жизни озера. В это время и рыба себя ведет непредсказуемо. Окунь вот куда-то пропал.

— Сезонное явление?

— Да нет. Этот уровень теперь будет держаться лет 10. Потом вода опять поднимется, и снова на 10 лет.

— Дышит?

— Вроде того.

— А что за остатки строений на ближних островах?

— А почти на всех ближних островах, так или иначе, кипела жизнь в советское время. Здесь вот деревообрабатывающая фабрика была, там дачки, здесь сенокос, а тут камень рубили. Вот на том острове молодняк на дискотеки собирался, там и мои родители познакомились. Так он до сих пор и называется — ​Дискотечный.

— Из поселка на дискотеку на веслах «за километр» и обратно?

— Не всегда на веслах, когда и вплавь.

— Да ладно! — ​недоверчиво улыбаюсь.

— Да. Я сам плавал не раз. Вообще-то, здесь все неплохо плавают.

И не поймешь, шутит Саня или нет.

— А воон видишь впереди? Круглый такой, лесистый? Это остров Шапка. Так мы его называем. Глубины в соседнем проливе до 80 метров. Задержки хватит?

Шутник, блин!

— А это остров Рассыпуха. Видишь, скалы превращаются в гравий без помощи спецсредств?

Действительно, под скалами горы природного щебня.

— Вот за эту левую гряду любят садиться шаровые молнии. Тихие такие, «сваркой» сыплющие мячики. Иногда не очень громко хлопают, исчезая. Видят у нас их все регулярно, даже в ясную погоду. Вот прям на эту гору. Нравится им.

— А что-то в тырнетах я читал про какое-то чудище здешнее. Видал?

— Ну, да, плавает тут… — ​Саня неопределенно хмыкает.

Наша лодка тарахтит, подскакивая на волне, тяжело и громко падая в межгребневые ямы. Саня гасит и без того старушечью скорость, поворачивает судно строже, галсами. На нас брызжет холодными пригоршнями студеная водица. Покачивает головой наш лодочник.

Где-то совсем рядом скачут по горам шаровые «молнийки», 80-метровые глубины — ​обиталище всякой глубоководной перепончатой дряни — ​манят воображение подвоха, а темные духи, потирая свои скользкие ладошки, ждут очередных жертв. И ни души вокруг — ​ни по берегам, ни на воде. А настроение-то!

Много загадочного происходит на этом озере: и глухие шумы, похожие на взрывы или рев реактивного самолета, слышат люди; и миражи с островами, пирамидами и строениями видят; сюда постоянно, как на работу, таскаются всякие НЛО; появляются и исчезают из видимости дрейфующие суда…

— Что такое? Сильная волна?

— Да не, это еще не волна. Два дня тому была волна, да. Вдевятером за одну ходку дошли.

Это большое утешение. Наконец мы у маяка — ​жиденькой сварной конструкции на мысу, крашенной белой краской.

— Работающий?

— Не-а! Но каждый год красят.

Чуть впереди видим палатку и лодку в тихом заливчике. Встаем здесь и мы в ожидании друзей. К берегу не подходим, там изрядно болтает.

— А это питерцы. Я их знаю. Каждый год здесь, именно на этом мысу. По месяцу-полтора живут. Вообще, народу довольно много бывает летом, но никто никому не мешает. Места-то вон сколько!

— По рыбе-то как?

— По-всякому. Но без нее здесь не останетесь, если что-то умеете. На удочку плотва, подлещик, лещ хороший. Окуня мало. На спиннинг — ​щука. Не очень, правда, большая, до 2–3 кило обычно. Судак сейчас в речке, нерестится все.

— Не поздновато ли, август на носу?

— А он все лето там тусуется. Я его старым дедовским способом на закидуху и резаного живца на выходе из ямы пасу. Ночью неплохо берет. В Ладоге сейчас его найти трудно, если троллить только, да я не любитель.

— А в речке нырять не пробовал? По судаку, например. Вода вроде не мутная, хотя красноватая.

— Да просто красная! Видимость метра полтора. Залезал. Фонарь уже на метровой глубине включил. Лезешь как в преисподнюю. Ну его!

— Главное — ​не оглядываться. Куда везешь-то нас, как нам искать рыб насущных? Здесь вот как-то мутновато.

— Здесь, конечно, мутно. Волна-то какая. Там, где вы остановитесь, всегда тихо. Со всех сторон луды и острова, травяные теплые заливы, понырять можно. Летом метра два прозрак. Подвохов постоянно вожу.

— А вон там, уже видно почти — ​Валаам. До него отсюда верст 30. В хорошую погоду и если дымки нет, хорошо собор видно. Да и сейчас вот, присмотрись…
P7232373 

Валаам — ​наш русский Афон. Давно хотел туда попасть снова. Удастся ли в этот раз? По нашим расчетам, Боря давно должен был нас догнать. Подмокшие дети замерзли и проголодались, не терпится ступить на твердый берег. Связи у нас нет. Ну, нет у нас связи! Проходит минут 40. До места осталось идти с полчаса. Решаем обратиться к ребятам на берегу. Их яркая палатка наверняка привлечет коммуникабельного Бориса. Ребята его успокоят: да, дескать, были, просили подождать, улетели, но скоро вернутся.

Тарахтим дальше сложными зигзагами. Вот, казалось бы, неохватная водная гладь, а Саня наворачивает кренделя, как пьяный матрос, дорвавшийся до капитанского мостика. Незнающему акваторию новичку ничего не стоит налететь на скорости на невидимые глазом каменные гряды со всеми вытекающими, вплоть до полной гибели плавсредства и «живой силы».

— Нырять будешь здесь, по тростнику. Вся рыба в берегу, на меляке. Заводинок тут много.

— А поглубже если?

— Ребята кировские были, ходили и по глубине. Там, говорят, видимость лучше. Встретили какой-то подвижный крупняк, но и только. Не добыли. Хотя видно, что подготовлены основательно. Не сложилось.

Вот тишайшая бухточка и тростник, в который на ходу направляется наша лодка. При сближении видим «макарку» (узкий ход) в тростник, а за ней озерко. Из озерка снова в тростниковую «кондратку», и вот, наконец, каменистый залив с выходом на большую воду. Осмотреться некогда. Выгружаем экипаж, всю отягчающую походную приблуду из бездонного кокпита и из-под мокрых банок. Быстрей на поиски «пропавшей экспедиции».

Теперь вернемся к самому началу рассказа и вспомним нашу «встречу на Эльбе», точнее — ​у маяка. Вспомнили? Вернувшись, мы нашли отставших именно там, где и ожидали. Но при этом с «питерцами с мыса» они не виделись. Наитие?

Боря говорит без умолку, явно испытывая слегка истерическое облегчение.

— Мы уж с жизнью прощались. Как в «море» вышли, волна все круче. И моя неубиваемая лодка стала складываться пополам. До берегов километр. У меня все сжалось, понимаешь — ​все!

Я смотрю на двухметрового Борю и с ужасом пытаюсь представить, как его «все» сжимается. Эпос! Пропавшая глава «Калевалы»!

— Иваныч кричит: «Ааааа! Сломалась! Жилеты затягивай!» Ложится на нос, чтобы лодка под ударами встречной волны не сложилась. Сумку с документами к шее прилаживает. Его и меня окатывает по уши, воды под ногами по щиколотку. Не дай Бог борт подставить, стопудово перевернемся! Худо-бедно до берега дошкандыбали. А вас нет. Шестеро, перегружены, ну, все…

Согласитесь, есть повод Богу помолиться.

— Борис, давай за мной «след в след», держись не дальше 5 метров, а то без винта останешься. Медленно, очень внимательно.

— Слушаюсь, мой господин, — ​абсолютно счастливый Боря, возможно, впервые в жизни произносит столь раболепную фразу без иронии. Непроизвольно, конечно.

Из скудных остатков вечера того дня помню только свой облегченный медленный выдох.

Весь следующий день капитаны экипажей провели в состоянии блаженного аутизма. В лагере хозяйничает «матросня». Прекратился назойливый дождь, сгустилась теплынь и замерли волны. Временами подмигивает солнце. Камень, дерево, бесконечная морская гладь. То волшебное сочетание, по которому столько лет томилась душа. Прозрачный запах черники и можжевельника, струи грибной сырости, кусачие лесные муравьи. Ощущение: ну, здравствуй, это я. Заждалась? Как-то странно распределяются здесь света и тени. Тени словно забелены молочком белых ночей, а светА приглушены. Все как бы полупрозрачно в лесу. На юге совсем не так, контрастней.

Обошли и обняли ландшафтные выпуклости и «впуклости», поцарапали веслами заштилевшие заливы. Две вещи удивили сразу. Первая: здесь птицы не поют. Кроме назойливого хохота и мяуканья чаек, никого не слышно. Мое родное пернатое Подмосковье в этом смысле много богаче и не умолкает ни на один день целый год. Даже воробьи в январский минусовый беспредел прочирикают все, что об этом думают. Второе: нет комаров. Ну, почти. Карелия. Июль. Что-то тут не так. Заманивают?

В это время молодняк вовсю потягивает удочками плотвенку и подлещика, таскает из лесочка чернику-голубику-бруснику, грибочки губчатые и пластинчатые вокруг хижины собирает.

Утром третьего дня, облачившись в снарягу, отправляюсь знакомиться с внутренним содержанием травяных заливов. И признаюсь честно — ​без особого желания. Почему? Да потому, что сверхординарного ничего встретить не ожидаю. Тростник да мель до трехи. Видимость до 2 метров, слегка золотистого оттенка вода. В лучшем случае лещик да щучка сонные в редкой травке. Крупняка здесь нет наверняка, а этого добра я уж видел-перевидел. Добросовестно отработав туда-сюда километра 4 заводей, увидев тучи мелочи и пару сходов мелкого хищника, возвращаюсь в лагерь с мыслью: какое счастье! Мне почти впервые после нырялки не придется никого чистить. Мое состояние, означенное выше, продолжается.

Следующим в очередь за подводными «ладожанами» пошел сын, а потом и дочь подтянулась. Что сказать вам, друзья мои? Конечно, мы не остались без рыбы. У нас были спиннинги и ружья, но описывать добычу килограммовой щучки стоит ли? Наверное, подвох, круглогодично раз по 50–70 практикующий уже десятый год, напоминает некоего матерого орденоносца. Разумеется, к этому времени каждый из нас кое-что имеет в послужном списке. На его условном лацкане красуются условные медали и ордена за вполне реальные добытые трофеи, количество-качество, глубины, условия. И тут ему выпадает масть получить почетную грамоту за «Крупного ельца». Скажу коротко: трофеев у нас не было.

Перекинулись мнением с рыбаками на лодках. Все разводят руками — ​нет рыбы. Даже сети, будь они неладны, почти пустые. Люди приезжают на свои «прикормленные точки» много лет подряд. От рыбы некуда было деваться, лещей и щук меньше полутора кило отпускали. В каменных трещинах «подпяточных» голых островков на удочку таскали по десятку 2–3-килограммовых лещей с глубин от 3 до 10 метров. Год назад, в это же время.

Познакомились с семьей с соседнего острова. Приезжают сюда много лет из Питера.
P7282513 

— Я тоже ныряю. Брал и сюда снарягу, потом перестал. Видимость непостоянная, больше двушки не бывает, да и то только ближе к вашему заливу. Вон между теми каменными «пеньками» часто появляется крупный лещ. Там что-то вроде банки с гротом. Глубина чуть больше 2 метров. Нырнул как-то, увидел парочку на пределе видимости. Пока соображал, как повернуть ружье, чтобы в камень не засадить, ушли. Помахал супруге. Дошла туда на веслах и за 15 минут на удочку поймала трех здоровенных черных лещей как раз в этой ложбине.

— Уровень изменившийся повлиял?

— Наверняка не без этого. Пока рыба привыкнет к новому положению. Нерпа еще… Много ее очень стало. Вот на этот камень постоянно выползает мамаша с детенышем. Забавно наблюдать за ними. Но рыбу из сетей они выедают — ​будь здоров! Обижаемся на нее, но трогать нельзя. Краснокнижная.

Для того чтобы изучить подводный мир шхер, не хватит всей жизни. Мы пользовались тем опытом, который приобрели ранее, но его нам не хватало. Возможно, с бывалым проводником-подвохом было бы результативней. Но разве в этом дело?

Если говорят, что большому кораблю — ​большое плаванье, то большому и древнему водоему — ​свой обширный фан-клуб, состоящий из ученых, писателей, путешественников, исследователей, художников и пр. В разное время потрясающими видами Ладоги вдохновлялись такие мастера-пейзажисты, как И. И. Шишкин, А. И. Куинджи, Ф. А. Васильев, Н. К. Рерих. По истории, гидрологии, геологии и прочим премудростям написаны сотни книг, тысячи научных и популярных работ. Ладога воспета в песнях и стихах.

События карело-финского поэтического эпоса «Калевала» тоже происходили здесь, в районе северной Ладоги. «Калевала» — ​своего рода ветхий завет народов Севера с соответствующим юности народов безобразиями и «перегибами», с колдунами и шаманами, воинами и лишенцами, изгоями и мудрецами. Кровные родовые «терки», носящие порой дикий, жестокий и мстительный характер, необыкновенное упорство, примат силы духа над силой тела, своеобразная мораль и суровое, молчаливое, взрывоопасное терпение.

Мне кажется, ироничное словосочетание «горячие финские парни» не пустая форма, за этим много чего есть. Впрочем, и мы, русские, росли здесь же. Совсем не случайно, что особенности народного характера, да и его судьбы удивительным образом связаны с ландшафтом и климатом этих мест. Холодные бесцветные скалы обрастают пестрыми, африканских расцветок, лишайниками и мхами, по ним к солнцу карабкаются удивительно жизнеспособные сосны с медно-рыжими стволами, березки, открытые всем возможным северным ветрам. И выглядят они сильными и надежными. Вот вам и натура. Противоречивая вся такая.

А зори! «А зори здесь тихие». Разноцветные, лилово-рубиново-оранжевые и каждый раз неповторимые. Серый камень вспыхивает бесчисленным разноцветием. Кто-то едет сюда именно за ними, за зорями. Лето без ночей, дарящее праздник плодоносия. Засыпанные ягодами лесные ложбины и взлобки, царство грибов, обилие рыбы и дичи.

Нам сказочно повезло с погодой. На третий день «рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку». Вода в заливах быстро согрелась и стала пригодна для почти морского купания. Плиты мшистых и голых камней, нагреваясь на солнце, хранили тепло до самого утра. Можно было всю ночь спать прямо на них, не заходя в палатку и не заворачиваясь в спальник.

Перед отъездом от «разведчика» Явра получил письмишко с точками нашего возможного пересечения на Белом море. И следующим этапом после полноценного отдыха на острове было приготовление семейного экипажа к дальнейшему «броску на Север».

Привожу здесь его письмо: «Вот, как обещал. Колвицкий порог, бывший мост или плотина — ​неплохое место для стоянки. Поляна тупиковая, если правильно встать. Классический пейзаж северных быстрых и чистых рек. Можно нырять, но стрелять не стоит — ​камни, да и не по кому. Мелкая форель и кумжата. Репеллент рулит. Едем дальше — ​съезд, понятно, что съезд. Ведет вдоль берега на стоянку. Первая «большая поляна» тоже почти тупиковая, но она просторная, для игры в бадминтон вполне. Далее есть «малая поляна» — ​малая и есть малая, но она уютней. Классический пейзаж Беломорья. Нырять можно — ​много морских звезд, попадается камбала (ее прям колоть можно) и есть тресочка. Бойся розовых медуз — ​жалят больно! Ну и, коль вы уже на грейдере, рекомендую доехать до конца, до Варзуги, храмовый комплекс посетить. Можно заехать на мыс «корабль» и на аметистовый рудник. Дети наберут аметистов. В Умбе есть сувенирная лавка/музей, там затаритесь сувениркой, магнитики маме на холодильник и прочее. Можно там же узнать о работе тони Тетрина. Интересный поморский музей. Ну, как-то так. Ваш друг Вован ибн Евгенич будет рад встретить вашу дружную команду на далеком теплом севере».

Эхе-хе! Боюсь, Вован, не в этот раз. Не угнаться нам за тобой. У младшей дочки ангина вспыхнула, температура под 40. Послезавтра у нее 12-летие. Не складывается. Подлечим пару дней и потихоньку в сторону дома выдвинемся. К концу недели пребывания мы действительно вжились в это место. На лодке и пешком излазили все окрестности. Уезжать не хочется. Втянулись.

В Хийденсельге обнаружилось, что Борин «таракан» в состоянии полного анабиоза. Не заводится! Мы и плясали перед ним, и пели, и ругались, по колесам стучали, включали дворники, стекло протерли. Ни-че-го! Всякие там северные моря, манящий, но теперь недоступный Валаам, мраморные карьеры Рускеалы, водопады северных рек растворились, как ладожский мираж.

Что сказать: изумительная по красоте дорога до Сортавалы прошла с тяжеленным рыдваном на поводке и 2–3 скорости. Потрясающие виды! Даже на фоне раз десять рвавшегося троса.

В Сортавале накрыл нас ливень. Я безуспешно мотаюсь по сервисам и гостиницам. Безутешный Боря «курит бамбук» на обочине. Никому мы не нужны в это вечернее время. Пытаюсь пробиться к озеру через дачный поселок. На выезде возле своей легковушки суетится дедок. По сырой дороге съехал в кювет, сидит на брюхе. Просит вытащить. Ох, дедушка, не совсем вовремя, но, видно, планида нынче такая. Тяну — ​не тянется. С ручника все-таки сидящую на брюхе машину лучше снимать, говорю. Достали. Спрашиваю, как местного, куда нам лучше упасть в нашем непростом положении. Короче, друзья мои, мы ночевали на его уютной даче. Совершенно бесплатно. Не проходите мимо, по возможности, когда к вам стучатся за помощью. Воздается. И сказки русские этому учат. Такой вот жизненный прагматизм.

«Он не знал, что статься может, что случится по дороге: все ведь может пригодиться, при нужде всему есть место». («Калевала»)

Следующим днем наши пути расходятся. Починившись, экипаж «ломучего корейца» отправляется домой. А экипажу «бодрого француза» предстоит путь через Великий Новгород на Валдай.

Дорога от Сортавалы «страшно красивая». Страшная и красивая. Петля на петле, горы, впадины. Не представляю, как здесь зимой ездят! Но вид на холмистые долины, сверкающую воду, луговую зелень неповторимый, с безусловным вау-эффектом!

Новгород, Софийский собор, богатейший музей, Кремль, прогулка на катере до Ильмень-озера. И Валдай, который неизменно встречает нас штилем своих хрустальных вод, утренним звоном монастырских колоколов, покоем и миром. И, конечно же, нашими любимыми линьками.

Наконец мы дома. Заехал к Борису.

— Ну, как тебе поездка?

— Знаешь, пока там был, по работе соскучился. А вот теперь из головы не выходит. Хорошо там как-то по-особенному. Уже тянет, но терпеть пока еще можно.

— Да. Теперь не отпустит. Еще и сниться будет. Таково уж свойство Карелии: приходить во снах и ждать гостей. •

На фоне оловянно-серого скалистого берега, прижатые угрюмыми грузными тучами к каменному «языку», суетятся две фигуры в ярких спасжилетах. Берем курс в их сторону. Тяжелый «Прогресс», утробно кряхтя, давя пузырящуюся волну, поворачивает к берегу. Один из мужчин на берегу оборачивается в нашу сторону и замирает. А через секунду, что-то разглядев, крестится широким медленным крестом… Приближаемся к берегу.
— А ты знаешь, брат, я был почти уверен, что мы уже не встретимся.
Мой седой, огромный бородатый друг, много повидавший на своем веку, берет меня в охапку.
— Мы все живы, и для меня эта поездка уже состоялась!
— Ну, тогда с днюхой, дружище!
Лучше лаптем воду черпать у себя, в родной сторонке, чем в стране чужой, далекой, мед — сосудом драгоценным.
(«Калевала»)